Новости

Вообще любая реанимация - история драматическая, тут даже самые рациональные умы волей-неволей начинают верить в чудо. А реанимация людей, которые горели заживо, на теле которых нет живого места, - работа для людей, обладающих не только огромным профессионализмом, но и мужеством.    

 Заведующий отделением ожоговой реанимации Новосибирской областной больницы кандидат медицинских наук, Заслуженный врач России Игорь Юрьевич Саматов верен этой области медицины уже более 30 лет. Такие «долгожители» в специальности «ожоговая реанимация» встречаются нечасто. Но если кто-то думает, что все эти доктора имеют каменное сердце, он ошибается.

 Мужчины такого брутального типа обычно идут в спорт или на сцену, а вы оказались в медицине. Это произошло случайно?

- Я считаю, что в медицине вообще не должно быть случайных людей.    К сожалению, иногда, общаясь с молодыми специалистами, вижу, что кто-то действительно попал в нашу профессию по ошибке. Человеку не интересно то, чем он занимается, а медицина такого не прощает. Хорошо, когда он сам это быстро понимает и уходит.

 Что касается меня, своим выбором я удивил всех. В школе увлекался математикой и физикой, решал задачи из вузовских учебников, а в 9 классе вдруг раз - и увлёкся биологией, стал ходить в кружок. Мы посетили все доклинические кафедры НГМИ и даже анатомический театр, выполняли разные опыты с лягушками. В общем, когда я поступил в медицинский институт, моя школьная учительница математики плакала от разочарования. А я был уверен в том, что медицина - самая благородная из профессий, и мне хотелось заниматься этим благородным делом. Элемент юношеского романтизма сыграл роль. Ну и отметки в аттестате были высокие, поступил легко.

 Наблюдая за вами, замечаешь, что вы всё делаете исключительно на «пять». Вам не тяжело от своего перфекционизма, не хочется проще ко всему относиться?

- Нет, не хочется. Я считаю, что именно такой подход к оценке своих и чужих действий должен быть в работе врача. Хотя, наверное, многим людям сложно со мной.

 В моём случае перфекционизм сопровождается ещё и педантизмом, то есть для меня равно важны как высокий результат, так и безупречность процесса исполнения. Например, я очень долго писал кандидатскую диссертацию, хотя меня торопили. Но мне хотелось, чтобы всё было выверено на 150% - и научные данные, и грамматика.

 Это у вас с детства? Родители заставляли учиться на отлично, ругали за четвёрки?

- В детстве я точно таким не был. Дома вообще никто не интересовался моими школьными успехами. Мы с друзьями как-то сами росли, без родительского контроля. И вдруг в студенчестве появилась эта потребность всё делать безупречно. В дальнейшем это качество только усугублялось. Любой документ, любую работу я проверяю на несколько раз и вычищаю все неточности.

 Выбор реаниматологии как специальности - проявление перфекционизма? Что-то менее сложное вам не интересно?

- То, что я стал анестезиологом-реаниматологом - тоже следствие юношеского романтизма. В конце 1980-х - начале 1990-х годов отдельной подготовки по анестезиологии-реаниматологии в мединститутах не было, нас готовили в субординатуре как будущих хирургов. Я пробовал ассистировать на операциях, но быстро понял, что это не моё. Хотелось быть в операционной, рядом с хирургом, только на стороне пациента. То есть, защищать его организм от хирургической агрессии и оперативного стресса.

 Мне тогда казалось, что анестезиологи - почти боги медицины: они могут усыпить пациента и затем пробудить его, могут управлять функциями организма с помощью специальных технологий. Мне была безумно интересна чудо-техника, с которой имеют дело анестезиологи и реаниматологи: мониторы, дыхательная и следящая аппаратура, дозаторы. Здесь алгоритмы действия врача во многом создаются на базе математических моделей, а я люблю математику. Всё это сыграло роль в выборе специальности.

 Как можно работать в медицине, имея такую высокую планку требований к самому себе? Ведь здесь далеко не всё зависит от опыта врача, его знаний и желания. Многое зависит от особенностей течения болезни у конкретного человека. А в ожоговой травме тем более всё непредсказуемо.

- Справедливый вопрос. Сегодня мы работаем в рамках клинических рекомендаций, то есть всё более-менее стандартизовано, и врач должен действовать по алгоритмам. Нашу работу внешние эксперты оценивают прежде всего по тому, не отступил ли врач от клинреков. Однако классики учили нас тому, что искусство врачевания – это не следование шаблону, а работа с учётом сложного спектра индивидуальных реакций организма и вариантов течения болезни. Я уверен, что именно этому принципу врачи должны следовать.

 И здесь качество, которое вы у меня отметили - перфекционизм, - с одной стороны, казалось бы, должно являться стопором при желании отойти от шаблона и проявить инициативу. Но, с другой стороны, именно это качество помогает мне делать всё возможное и невозможное для лечения пациента, который не укладывается в стандарты.

 Из двоих больных одинакового возраста с одинаковой степенью поражения поверхности тела и глубиной ожогов один выживает, а другой нет, хотя лечили их одинаково. Почему?

- Если говорить об ожоговых пациентах, они вообще все уникальные. Отказ организма отвечать на лечение может быть сопряжён с какими-то генетическими особенностями, а может быть связан с преморбидным фоном, то есть общим состоянием здоровья человека. Ожоговая травма считается самой тяжёлой, потому что она запускает в организме массу процессов, противоречащих жизни.

 Пациент с критическими ожогами, когда поражено более 50% поверхности тела, выживший и выписанный из ожогового центра - всегда штучная работа. Каждый успешный случай - для нас высшая награда. На поток лечение таких пациентов поставить невозможно. Тем не менее, на всех конференциях мы с коллегами из других регионов вновь и вновь обсуждаем, как сделать, чтобы больных, вылеченных после критической ожоговой травмы, становилось больше.

 Насколько трудно вам справиться со своими чувствами, когда вы сделали всё, что могли и даже больше, а пациент всё равно погиб? Как с этим жить?

- К сожалению, потери бывают. Конечно, мы все очень переживаем. Каждый такой случай - очень серьёзное потрясение для всего коллектива отделения.

 Как я с этим стрессом справляюсь? Выстроил систему психологической самопомощи. Во-первых, регулярно хожу в бассейн, долго плаваю. Во-вторых, активно работаю на даче, сам строю и ремонтирую, это помогает переключить мысли. И, наконец, мне очень помогает семья. Мы с  супругой и сыном любим путешествовать. Причём, никогда не прибегаем к услугам туристических агентств, сами прорабатываем весь маршрут независимо от того, планируется ли поездка по России или за границу. В прошлом году объехали таким образом Калининградскую область, были в полном восторге. До этого посетили российский Крым. Пары недель в кампании с родными людьми мне хватает, чтобы потом снова заниматься любимой работой при всех её эмоциональных сложностях.

В отделении коллектив стабильный? Люди выдерживают работу с вами, зная ваши высокие требования к себе и другим?

- Коллектив очень хороший! Фактически отделение на моих глазах создавалось. Когда я пришёл сюда 32 года назад, все сотрудники были примерно одного возраста, и я благодарю судьбу за это. Мы вместе постигали особенности работы в ожоговой реанимации. Тогда не было ни научной литературы, ни клинических рекомендаций, ни переводных книг по этой тематике. Даже интернета в 1994 году ещё не было! Я и мои коллеги ездили на конференции по комбустиологии, всё записывали, потом приезжали домой и стремились внедрить здесь всё, что узнали. А через несколько лет и о нас узнали в других регионах. Я уже не говорю про сегодняшний день: все крупные конференции по ожогам проходят с участием специалистов ГНОКБ.

 Разумеется, за тридцать лет коллектив обновился почти полностью. Смена поколений - естественный процесс. Среди нынешних сотрудников большинство - молодёжь. Принимая новых людей на работу, я никогда не выдвигаю требований, чтобы человек был таким же «отличником», как я сам. Но ещё ни разу я не ошибся, интуиция меня не подводит. Оказываясь в нашей команде, любой новый сотрудник быстро начинает понимать, что вполсилы здесь работать нельзя. Вот ответ на ваш вопрос.

 Игорь Юрьевич, вы с пониманием относитесь к коллегам, которые эмоционально выгорают и уходят из профессии. Но сам-то вы не выгорели за 32 года. В чём секрет выносливости?

- У меня есть обязательства перед моими пациентами. Мы за 30 с лишним лет очень многого добились, но хочется ещё большего. В  интенсивной терапии тяжёлой ожоговой травмы мелочей не бывает, каждый блок очень важен. Хочу, чтобы весь лечебный процесс был доведён до полного совершенства.

 Кроме того, у меня есть общественная нагрузка: мы каждый год проводим в Новосибирске Межрегиональную конференцию по анестезиологии-реаниматологии. Собираем здесь ведущих специалистов со всей страны. По сути, это Сибирский съезд специалистов нашей специальности, и я занимаюсь его организацией. Задача очень сложная, но для меня это - тоже лекарство от выгорания.