Рубрика «85 лет Областной: пора и познакомиться»

В отделении абдоминальной хирургии Новосибирской областной больницы работает настоящая легенда – хирург-панкреатолог, доктор медицинских наук Заслуженный врач России Семён Дмитриевич Добров. Звание «Легенда онкологии» ему присудили в 2026 году пациенты по итогам Всероссийского голосования. Человек с говорящей фамилией, доктор Добров уже полвека помогает пациентам с тяжелейшими болезнями.

Вы с третьего курса мединститута начали интересоваться большой хирургией, а, получив диплом, уехали работать в Тогучинскую ЦРБ. Опыт работы в районной больнице затем как-то пригодился?

- Очень пригодился! Сельская хирургия даёт врачу многообразный опыт, особенно в начале работы. Здесь молодому врачу приходится принимать самостоятельные решения. Он должен хотя бы понемногу разбираться и в общей хирургии, и в гинекологии, и в травматологии, чтобы экстренно оперировать, то есть, его кругозор шире. Зачастую врач, который поработал в сельской медицине, умеет больше просто потому, что у него был поток пациентов с самыми разными проблемами.

 И неважно, что в районе хирург не делает больших высокотехнологичных операций. Он спасает людям жизнь, а это самое главное. В этом смысле хирургия не бывает большой и малой, она всегда важная.

Семён Дмитриевич, а вы из врачебной семьи?

- Отчасти. Родом я из Приднестровья. Мой старший брат Иван, окончив школу, поступал в мединститут в Кишинёве, но не поступил и ушёл в армию. Там он подружился с ребятами из Новосибирска. Когда делились планами на жизнь после демобилизации, Иван сказал, что хочет снова поступать в медицинский, но не решил, в каком городе. Сослуживцы уговорили его ехать в Новосибирск.

Пришло время и мне оканчивать школу. Брат спрашивает в письме, чем я хотел бы заниматься дальше. Я признаюсь, что тоже хочу стать врачом, причём, хочу уже давно. Дело в том, что в детстве я очень сильно болел корью, которая осложнилась крупозной пневмонией. Выжил благодаря врачу из нашей участковой больницы Наталье Яковлевне Марианской, имя которой никогда не забуду. Она велела моему отцу поехать в Кишинёв и любыми способами найти стрептомицин. Тогда крайне трудно было достать этот препарат, но отец достал. К тому моменту я уже трое суток был без сознания, и всё-таки меня спасли. Вопрос «кем быть» больше для меня не вставал.   

Вслед за братом вы приехали в Новосибирск и остались здесь навсегда?

- Да. Правда, для этого пришлось очень усердно заниматься. Иван предупредил, что поступить в медицинский непросто, но не менее сложно учиться. Так что я, уже став студентом, продолжал в том же ритме штудировать учебники.  

Распределение в Тогучин меня нисколько не огорчило, напротив – открывался простор для профессионального роста. И только через четыре года решил поступить в клиническую ординатуру на кафедру госпитальной хирургии к профессору Борису Александровичу Вицину. Базой кафедры была Областная больница, так я оказался здесь. Кстати, когда я пришёл с такой просьбой, Борис Александрович весьма строго на меня посмотрел и говорит: «А ты меня не подведёшь?». Я ответил честно: «Хирургия - такой раздел медицины, где много рисков, и всякое возможно. Но сознательно точно не подведу».

Надо сказать, профессор постоянно меня контролировал, особенно первое время. Встретит в коридоре или на лестнице и прямо там спрашивает: «Здравствуй, Семён. Что сегодня оперировал? Трудно было? А как шил – однорядным или двурядным швом?» Я рассказываю: «Было трудно. Но справился».

 Почему вы специализируетесь на хирургии поджелудочной железы? Это же самый сложный раздел, мало желающих им заниматься.

- На самом деле, для меня представляет интерес хирургия печени, желчных путей, желудка и других органов. Однако, поджелудочная железа - зона моего особого внимания.

Ещё с институтских времён я хотел погрузиться именно в хирургическую панкреатологию. Когда только начинал этим заниматься в 1990-х годах, отношение к радикальному лечению рака поджелудочной железы в онкологической службе Новосибирской области было скептическое. Наши учителя – низкий им поклон – тогда просто не имели технологической возможности оперировать таких пациентов, да и адекватной химиотерапии не было. Больные умирали практически без радикального лечения.

 Меня это, конечно, шокировало. Тем более, что в соседнем Омске профессор Николай Макоха был одним из пионеров внедрения в СССР операций при раке панкреато-дуоденальной зоны. Я подумал: «Чем хуже мои земляки? Мы тоже должны этим заниматься». Посоветовался с Евгением Михайловичем Благитко, заручился его поддержкой и поехал учиться в Киев, где тогда был один из ведущих центров хирургии поджелудочной железы. И уже через несколько месяцев мы выполнили в Новосибирской областной больнице первую радикальную операцию пациенту с раком головки поджелудочной железы. Он потом ещё восемь лет у нас наблюдался и был доволен жизнью, разве что страдал сахарным диабетом.  Этому пациенту мы выполнили тотальное удаление железы, потому что до конца ещё не понимали, что делать с её остатком после панкреато-дуоденальной резекции. 

 В ваших словах слышно разочарование…

- Отчасти. Я жалею, что тогда мы оперировали исключительно таким способом. Это сегодня в ведущих онкоцентрах считают, что при любой ситуации надо стремиться выполнить панкреато-дуоденальную резекцию, то есть сохранить часть железы и её функцию. А ведь до недавнего времени и в нашей стране, и за рубежом предпочитали убирать поджелудочную железу целиком: пусть лучше человек будет жить с диабетом, чем умрёт от рака.

 Мне такой подход сразу не показался верным, и я начал искать варианты.

Путь познания был непростым, поскольку в учёной среде нередки ситуации, когда специалисты что-то недоговаривают, не хотят открывать всех секретов или, наоборот, преувеличивают свои достижения. Я много читал, смотрел, слушал опытных хирургов в разных клиниках, и, наконец, пришёл к следующему выводу: когда локализация опухоли и «качество» ткани железы позволяют так сделать, нужно убрать новообразование, а оставшуюся часть железы соединить с кишкой,  восстановив её функционал. Если ты технически всё правильно сделал, то риск, что разовьётся панкреонекроз, и больной погибнет от осложнений, минимален.

 Вы сам до этого додумались, просто логически рассуждая?

- Пришёл к этому на собственном хирургическом опыте, но, безусловно, используя опыт ведущих отечественных панкреатологов. Затем так же произошло с хроническим болевым панкреатитом. Я смотрел, как оперируют два мировых лидера. Один делает операцию паллиативную, зато безопасную. Другой - радикальную, но она более опасная. И никто не додумался сделать микс. А я сделал. Обосновал это в своей докторской диссертации, и мою идею признали.

Верите ли вы, что трансплантация поджелудочной железы когда-нибудь станет рутинным методом лечения рака?

- Человек, который не верит, никогда не получит результат. Пока такие пересадки не встали на поток, но, думаю, это возможно. Многие, включая академиков-медиков, когда-то не верили, что пересадка органов в принципе возможна. А сейчас трансплантология развивается быстрыми темпами. В том числе, у нас в больнице.

 Вы имеете дело с пациентами, которые страдают агрессивным вариантом рака, он не всегда поддаётся лечению. Тем не менее, эти люди благодарны вам. Вот что удивительно!

- Я тоже благодарен своим пациентам за столь высокую оценку моей работы. Хотя, как вы верно заметили, врач в принципе не всесилен, а в онкологии особенно.

 В то же время постепенно мы добиваемся всё больших и больших успехов даже в хирургии рака поджелудочной железы – сложнейшем разделе медицины. Если во времена наших учителей летальность после операций на железе достигала 50%, то сегодня она снизилась до 5% благодаря тому, что отработана малотравматичная техника хирургического вмешательства, появились новые шовные материалы. Учёные-генетики выделили биомаркёры в организме человека, по которым мы заранее можем понимать, какой именно вид лечения нужен.

  Чтобы пациенты любили своего онколога, что нужно - скрывать от них правду или, напротив, говорить её?

- Вопрос очень сложный. Классическая русская медицинская школа предпочитала щадить пациентов, доктора очень обтекаемо рассказывали им даже о болезни с явно плохим прогнозом. Времена изменились, и сейчас правила таковы, что, если пациент спрашивает, мы должны ему объяснить всё подробно. В противном случае он вправе предъявить доктору претензию: вы скрыли от меня правду о моём диагнозе, я потратил много времени впустую, а мог бы в оставшиеся месяцы жизни урегулировать все свои финансовые дела, оформить завещание, больше времени провести с семьёй, дописать книгу. Наконец, съездить в путешествие, о котором давно мечтал. Или потратил бы все сбережения на лечение за границей, вдруг там случилось бы чудо. 

 Вы готовы быть прямолинейным?  

- Больных надо жалеть. Даже горькую правду о неизлечимой болезни можно сказать по-разному. Если мен

я не расспрашивают с пристрастием, я объясняю мягко: «Знаете, есть кое-что подозрительное, но это не обязательно что-то плохое. И всё-таки лучше будет пройти обследование, сделать операцию и затем наблюдаться». Другое дело, когда человек категорически хочет знать правду, я обязан сказать всё, как есть.

 Но в любом случае нужно иметь сострадание к пациенту и нацеливать его на то, чтобы он не сдавался, лечился. Среди моих пациентов большинство - люди с сильными характерами. Зная свой диагноз, они бросают все силы на борьбу, и это помогает нам с ними вместе если не победить болезнь, то существенно продлить жизнь и улучшить её качество.